Когда конференция подходила к концу, президент США, по-видимому, решил ошеломить главу Советского правительства необычным сообщением. 24 июля после окончания пленарного заседания конференции, когда делегаты поднялись из-за стола и стали расходиться, Трумэн с важным видом подошел к Ста­лину вместе со своим переводчиком и сообщил ему о наличии у США страшного, «исключительной разрушительной силы» оружия, не назвав его атомной бомбой.

Черчилль заранее знал, о чем Трумэн будет беседовать со Сталиным, и впился глазами в лицо главы советской делегации, ожидая, какая будет реакция. Однако Сталин внешне воспринял слова Трумэна как самое обычное сообщение. Беседа на этом закончилась.

Черчилль, ожидавший президента близ своей машины, по­дошел к нему и спросил:

— Ну как, сошло?

— Он не задал мне,— ответил Трумэн,— ни одного вопроса. Черчилль сделал неверный вывод — якобы глава Советского

правительства «не имел ни малейшего представления о той ре­волюции в международных делах, которая совершилась».

По свидетельству маршала Аллана Брука, Черчилль «уже видел себя способным уничтожить все центры русской про­мышленности и население. Он немедленно нарисовал чудесную картину, на которой он фигурировал... обладателем этих бомб, способным сбрасывать их там, где он пожелает».

В свою очередь глава лейбористского правительства Эттли вскоре после Потсдама сообщал в письме фельдмаршалу Смэтсу (ЮАР): «Создание атомной бомбы означает, что мы должны рассматривать под новым углом большинство проблем внеш­ней политики и обороны и многие принципы, до сих пор при­нятые за аксиому, должны быть пересмотрены или отброшены».

Руководители Форин-офис разрабатывали проблемы «влия­ния атомной бомбы на международные отношения и деятель­ность ООН». Симптомы «атомной дипломатии» США и Англии стали все явственнее ощущаться в мировой политике.

Что касается главы Советского правительства, то он пре­красно понял смысл заявления Трумэна и сделал соответствую­щие выводы.

Вернувшись с заседания, Сталин в присутствии Жукова рассказал Молотову о состоявшемся разговоре с Трумэном, заметив: «Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы».

Попытка атомного шантажа потерпела неудачу.

Вскоре усилиями советских ученых во главе с И. Н. Курча­товым, инженеров, рабочих монополия США на атомное ору­жие закончилась. В июле 1949 г. в СССР было произведено ис­пытание атомной бомбы. Но это было орудие защиты, а не аг­рессии.

Рассмотрев ряд других важных вопросов, поздно вечером 2 августа 1945 г. Берлинская конференция закончила работу. Закрывая конференцию, председатель ее выразил пожелание о следующей встрече глав правительств в скором времени ". Однако новых встреч руководителей трех союзных держав — СССР, Англии и США — в первые послевоенные годы не про­изошло, английские и американские политики взяли курс на отход от сотрудничества с Советской страной.

Решения, принятые в Потсдаме, явились важным этапом в истории международных отношений. Несмотря на серьезные разногласия по ряду проблем, конференция показала возмож­ность позитивного решения сложнейших международных про­блем.

Успех конференции означал крупную победу советской дипломатии, боровшейся за осуществление демократических принципов послевоенного устройства мира. Значение Потсдама состоит прежде всего в создании необходимых условий, не до­пускающих повторения германской агрессии. Поэтому решения конференции приветствовали простые люди Лондона и Вашинг­тона, Парижа и Брюсселя, Москвы и Ленинграда — все люди доброй воли, внесшие свой вклад в борьбу с фашизмом.

смэтс пугает «русской угрозой»

Иную оценку решений Берлинской конференции дал тогдаш­ний премьер Южно-Африканского Союза фельдмаршал Смэтс, крайний реакционер в политике.

В ответ на послание Эттли Смэтсу от 1 августа 1945 г., в ко­тором лейбористский премьер спрашивал его мнение о реше­ниях, только что принятых в Потсдаме, последний нарисовал мрачную картину грядущей ситуации в Европе и как она будет развиваться после войны.

Что особенно волновало Смэтса — это возрастание силы и мощи СССР, его международного влияния. «Россия займет столь прочные позиции в мире,— пророчествовал Смэтс,— что это будет означать еще большую опасность для континента и всего мира. ...Я не являюсь русофобом, но твердо уверен и сильно опасаюсь того, что несбалансированная, хаотичная, при­ниженная войной Европа в будущем встретится с еще боль­шей опасностью для наших лучших надежд».

Смэтс пугал мир «грядущей русской угрозой», «угрозой коммунизма», новыми «испытаниями, которые выпадут на до­лю Европы в предстоящую зиму и подорвут доверие к нашему руководству и политике союзников». Рисуя мрачные картины будущего мира, определяемого Потсдамом, Смэтс видел един­ственное светлое пятно в том, что «Великобритания будет новым образцом мировой силы» и перспективы, «которые мы будем иметь в будущем для США и Британского содружества наций в целом, будут означать их превращение в ведущий головной отряд продвижения человечества к счастливому, свободному бу­дущему для всего мира».

По поручению Эттли Форин-офис долго и тщательно гото­вил ответ Смэтсу. Первый вариант проекта ответа был забрако­ван Эттли, поскольку в нем не было четкого ответа на главный тезис Смэтса о «русской угрозе». Лишь 31 августа ответ Эттли был направлен Смэтсу. Приветствуя выражение точки зрения фельдмаршала по Потсдаму, Эттли в то же время отмечал: «Я не согласен с Вашим диагнозом о создании угрожающего положения в Европе, в особенности в восточных странах. Рост англо-русских противоречий на континенте и создание сфер влияния было бы несчастьем для Европы... Я думаю, что мы должны сделать все, чтобы избежать лечения болезни путем возрождения Германии (нацистской.— Ф. В.) или создавая блоки, направленные против России».